1944 год. "Черный февраль" в Гордали (НКВД могильщик народов республики)

22 февраля 1944 года, после обеда, ответственных работников района, а также представителей воинских подразделений, расквартированных в селах, собрали в райкоме партии. На совещании выступил генерал госбезопасности (его фамилию я запамятовал), который в своем кратком выступлении проинформировал собравшихся о том, что Политбюро ЦК ВКП(б) и Советское правительство вынесло решение выслать чеченцев и ингушей на другое место жительства с формулировкой — за измену Родине.

Помню, как только он произнес эти слова, у меня волосы на голове стали дыбом, и я ощутил, как моя шапка заметно приподнялась. О таком явлении я только слышал, а теперь ощутил это на себе — настолько чудовищным было то, что в эту минуту прозвучало из уст генерала госбезопасности. Он не сказал, когда это произойдет, но предупредил, что за разглашение данной информации до особого распоряжения органов НКВД полагается расстрел без суда и следствия.

Из дальнейших инструкций генерала госбезопасности мы узнали, что ответственные работники вместе с военными должны отправиться в села в качестве переводчиков. Меня определили в селение Алерой.

После совещания мы вышли, и капитан, с которым мне предстояло отправиться в село, выразил желание побывать у меня дома — поужинать и, как он сказал, выпить чего-нибудь горячительного. Но при этом поставил условие: я ни одним словом не должен обмолвиться с женой на родном языке. Вскоре мы вместе с капитаном и его ординарцем отправились ко мне на квартиру. Мы выпили шампанского (ничего другого у меня не было), жена накормила всех обедом. Перед тем как выйти, я сказал жене на чеченском языке: «Собери вещи — нас отправляют на другое место жительства». Капитан тут же мне говорит: «Мы же с вами договорились, что вы не будете разговаривать с женой на своем языке». На что я ему ответил: «Да, я сказал жене, что еду в командировку и сегодня домой не вернусь. Как я могу уехать, не предупредив ее об этом? Русского языка она не знает, поэтому я был вынужден сказать ей об этом на родном языке».

В Алерой мы приехали к вечеру. Я сказал капитану, что пойду ночевать к своему знакомому, а он мне в ответ: «Ночевать будем вместе. Начальство мне запретило тебя куда-либо отпускать». Пришлось остаться там, где квартировал капитан. Он пригласил хозяина дома и сказал ему: «Ко мне приехал гость. Надо зарезать курицу и угостить его». Хозяин не стал этого делать, сославшись на позднее время: мол, невозможно поймать курицу в такой темноте. Тогда капитан рассердился на хозяина дома и говорит мне: «Если бы он знал, что будет завтра утром... Он бы не то что курицу, корову бы зарезал!» И тогда я понял, что выселение состоится завтра.

Мы поужинали, поговорили на отвлеченные темы, но на душе у меня было тревожно. Все внутри ныло и болело. Капитан, заметив мое состояние, спрашивает: «Почему ты такой хмурый? Не беспокойся, вас выселяют на Украину, в хорошие места. Там чернозем, ты будешь работать на своей должности. Ничего не изменится». Я, конечно, не поверил ему, потому что догадывался, что в такой регион, как Украина, нас выселять не будут, тем более с таким обвинением. Через некоторое время он мне в шутливой форме говорит: «Хочешь, я тебе подарю коня? А ты мне подаришь свою шапку». На что я ему ответил: «Не надо мне твоей лошади, я и свою оставляю здесь, а шапку подарить не могу, так как по нашим обычаям мужчине свою шапку дарить не разрешается.  А потом, когда уже было за полночь, мы легли спать, но сон не шел: нервное состояние не давало уснуть. Отдохнуть в ту ночь мне так и не удалось.

На второй день, 23 февраля, мы встали чуть свет. К тому времени солдаты уже сгоняли людей на сельскую площадь под предлогом того, что должен состояться митинг по случаю Дня Красной Армии. Когда площадь заполнилась людьми, вокруг по периметру поставили пулеметчиков и автоматчиков. Капитан выступил перед собравшимися и объявил, что чеченцы и ингуши решением Политбюро ЦК ВКП(б) и Советского Правительства поголовно выселяются на новое местожительство. И снова прозвучала эта чудовищная формулировка: «за измену Родине».

Установки были такими: время на сборы — три часа. Разрешается брать с собой пищу, постельные принадлежности, одежду. Мужчины домой не отпускаются. Женщинам надо собраться в дорогу с детьми, а мужчинам будет разрешено присоединиться к ним перед самой отправкой. Я все это переводил на чеченский язык.

Глубокий старик по имени Вара попросил меня перевести капитану его слова: «Я человек старый, поэтому ехать не могу. Мой сын служит в армии, я должен его дождаться». Я сказал Варе, что это собрание не похоже на те собрания, которые я проводил здесь раньше. Поэтому ничего не изменится от того, переведу я его вопрос капитану или нет.Тогда Вара спросил меня: «Вы тоже едете с нами?» Я ответил: «Да, мы поедем вместе». Тогда ничего, — сказал Вара. Видимо, он подумал, что нас оставляют дома, а их выселяют.

Затем капитан отправил меня в сопровождении солдата в село Саясан. 23 февраля 1944 года все чеченцы и ингуши были подвезены к железнодорожным станциям и погружены в товарные вагоны. Но перед этим жители моего родного села Гордали ночь провели на площади, рядом с мельницей, что стояла на реке Аксай. В их числе была и моя мать и другие близкие родственники. Военные не допускали меня к родным. Я хотел забрать мать, но мне это не удалось. Им тоже не разрешали отдаляться от места сбора. Я метался в растерянности и не знал, что делать.

Тут я встретил начальника нашего районного отдела НКГБ Пескова и рассказал о своей проблеме. Мы с ним были в достаточно хороших отношениях, поэтому я надеялся, что он мне поможет. Песков остановился, выслушал и деловито произнес: «А ну-ка, пойдем со мной». Он подвел меня к генералу. Тот, выслушав Пескова, не говоря ни слова, оторвал клочок бумаги от папиросной пачки, написал на ней несколько слов, адресованных офицеру, занимавшемуся гордалинской группой. Смысл его записки был таков: «передать мать Асталова ее сыну».

Эту бумажку я передал по назначению. Офицер прочитал ее содержание и разрешил мне встретиться с матерью. Я тут же кинулся к группе родственников, среди которых была и моя мать, и сообщил ей, что пришел забрать ее с собой. Но она стала отказываться, мотивируя это тем, что не может оставить больную племянницу с детьми на произвол судьбы. Она решила ехать вместе с ними. «Даст Аллах, встретимся там», — произнесла она, прощаясь. Дядя Халим тоже поддержал мать: «Пусть она едет с нами, нам без нее будет трудно».

Я не мог согласиться с этим и попытался высказать свое мнение: «Мы ведь не знаем, куда нас повезут. Возможно, мы окажемся в разных местах. Я не знаю, когда смогу вас найти, лучше бы матери поехать со мной». Однако по нашему обычаю настаивать на своем, когда дядя говорит другое, было неудобно. Поэтому было решено, что мать поедет вместе с ними. Тогда я попросил офицера, занимавшегося гордалинской группой, разрешить одному из моих дальних родственников, бывшему председателю колхоза Висхе Мудаеву, пойти со мной и забрать теплые шерстяные носки и варежки: они могли пригодиться людям в пути.Эти вещи были собраны для семей военнослужащих и находились в моем кабинете в райисполкоме. Теперь не было смысла оставлять их там. Поэтому я передал их Висхе Мудаеву, чтобы он сразу мог раздать их людям. Это было все, что я мог сделать для них в эту минуту.

После того, как из Саясановского района были вывезены все жители чеченской национальности, мы еще неделю оставались дома. Второго марта подошла и наша очередь для отправки в путь. Я и Баудди Арсанукаев, ответственный секретарь райисполкома, держались вместе. Мы запрягли быков, сложили на подводы свои вещи, продовольствие, которое в основном состояло из кукурузной муки, и тронулись в путь.

Когда мы поднимались к основной дороге, ведущей в Ножай-Юрт, нам навстречу в сопровождении милицейских работников шли дагестанцы. Они были налегке. Помню, у одного из них на боку висел маузер, и он, посмеиваясь, говорил своим попутчикам, что это едет последнее чеченское правительство. Таким образом, мы добрались до селения Ножай-Юрт, а там нас погрузили на грузовые автомашины — студебеккеры — и повезли на железнодорожную станцию в город Хасав-Юрт. Здесь нас всех поместили в товарный вагон и отправили неизвестно куда. О пункте назначения военные пока молчали.

Так началась наша длинная дорога в неизвестность.

Из книги А. Асталова "По лабиринтам памяти"